Психоанализ как творческий акт

Каждый человек беззвучно кричит о том, чтобы его прочитали иначе.

(С. Вейль)

Одна из главных забот психоаналитических размышлений это факт, что возникновение языка в человеческой культуре обусловлено стремлением людей, в отличие от животных, к речевому контакту друг с другом. Такие, особые, связи между людьми в психоанализе исследуются как принадлежащие миру смыслов. Сегодня ясно, что вне развития символического мышления, результатом которого и является речь, человек не только не способен к полноценному существованию, но и к жизни вообще. Так, наблюдения за детьми «маугли» показали, что если ребенок, воспитанный зверем, оставался в социальной изоляции до 6-7 лет, когда заканчивают формирование отделы мозга, отвечающие за логику и речь, он навсегда утрачивает способность к общению такого рода и за редким исключением не доживает до половозрелого возраста.

Слово как таковое возникает в психике человека в соотнесенности с репрезентацией вещей, оно упрощает пользование ими, оно входит в систему знаков, называемую языком, как обозначил знаменитый лингвист Ф. де Сосюр. Де Сосюр понимал речь как индивидуальный акт воли и понимания, а язык как инструмент, который должен приблизить нас к смыслу, но сам по себе не содержит в себе этого смысла. При этом язык не обязательно состоит из слов. Он может быть представлен бесконечно широко – язык жестов, поведения, язык искусства и множество других форм. С точки зрения метапсихологии симптом – один из языков – это попытка объяснить страдание, обойдя слова. Это мышление без мышления.

Если мы привыкли видеть в симптоме непосредственное отражение проблем, большой победой будет осознание того, что субъективность сама образует свой симптом – потому что у нее есть причины для этого. Поэтому проходит, порой, немало времени, прежде чем субъект анализа начинает пользоваться метаязыком и практиковать самонаблюдение, но еще больше времени должно пройти, прежде чем будет возможно овладение свободной речью, что почти тождественно овладение субъективностью, способной к свободному самовыражению. В психоанализе это происходит посредством оречевления – со стороны пациента – и интерпретации – со стороны аналитика – конфликта, затрудняющего самовыражение, создающего сопротивление психическому развитию.

Современный аналитик Рене Руссийон предлагает такое понимание интерпретации: «Мы должны слушать пациента в разных регистрах и пытаться понять, о чем он говорит и показать ему то, что он знает и не знает одновременно» (из лекций, 2020). Это означает, что интерпретация, основанная исключительно на разложении на элементы и объяснения причин, ничего пациенту не дает. Она лишь создает предпосылки для переорганизации психической реальности, а в случае преждевременности может ретравмировать. В субъективности центральное значение имеет понятие смысла и в психоанализе обосновывается уважения к человеку как к носителю смысла в себе. Потому что только сам пациент может открыть источник своего страдания.

Представим, что некто, пришедший на консультацию, заявляет: «Вот у меня симптом, сделайте что-то с ним». Это медицинский взгляд на вещи, и так происходит оттого что люди, вообще-то страдают и пытаются избавиться от страдания. Но сделать с симптомом «что-то», подвергнуть его процедуре подавления или ампутировать его от психики – это примерно как провести лоботомию. Вроде полегче стало, но чего-то как будто не хватает… В психоанализе все иначе, пациент не получает избавление от симптома, он получает его трансформацию в нечто иное. И происходит это не так, что он просто приходит к некому инсайту по мере рассказа своей истории, он создает смыслы в самом процессе – тогда, когда осмысляет свою историю сам. Как подчеркивал психоаналитик Жак Лапланш, аналитик – не столько переводчик, сколько «умная отвертка», то есть он лишь помогает бессознательному открыться для сознания пациента.

В этом процессе приходится расшатывать субъективные опоры, необоснованные убеждения могут разрушиться, иллюзии, основанные на лжи, могут лопнуть как мыльный пузырь, реальность может оказаться не такой, какой субъект ее представлял, и в целом это все может быть достаточно болезненно для психики. Но, пожалуй, из всех психотерапевтических направлений, только психоанализ имеет инструментарий для преодоления таких сложностей – за счет глубинного слышания психоаналитиком языка и речи на разных уровнях. Предполагается, что на сеансе психоаналитик слушает свободную речь пациента в разных ее проявлениях – на уровне обыденного языка, метаязыка (описательного, теоретического и более абстрактного уровня мышления), на уровне симптома, а также на уровне художественного, творческого формирования речевого высказывания. Цель такой работы – овладение (пациентом) собственной субъективностью, которая таится в творческих (в широком смысле) способностях каждого из нас и должна быть проявлена.

Для пациента это, конечно, возможно далеко не сразу. В начале психоаналитической терапии или психоанализа чаще всего предъявляется ложный язык выражения, социальный, реальный – не имеющий ничего общего с Реальным как оно есть. Как написал Тютчев: «Мысль изречённая есть ложь» (Silentium!, 1930). Задачей психоаналитического сеанса является тогда обнаружить смысл в связи со словом, которое заведомо является искажением. Ведь человек воспитывается, взращивается и субъективируется на уже готовых смыслах (ценностях, правилах). Часть из них произрастают в культуре, часть – в травматическом существовании общества и предыдущих поколениях. В конце концов, человеческий ребенок рождается в «купель языка», как выразился Жак Лакан, он несвободен от заранее назначенной ему семьей и культурой символизации. Взрослея, сознательные смыслы мы получаем от родителей и общества, которые в то же время посылают нам множество бессознательных сигналов, и таким образом создается психологический конфликт и страдание разной меры бессознательности.

Но вне социального языка, как вне обыденной реальности, существует не только смысл, но и эмоция, и фантазия. Свобода выражения невозможна без эмоции и фантазии, их значение состоит в способности показывать, насколько условно все привычное, твердое, разумное. Конечно, человеку нужно опираться на твердую реальность, но у него есть и другие уровни бытия. Философы говорят, реальность – ширма, за которой происходит, как бы параллельно отображаемому на ней, истинная жизнь, которая, однако, неуловима для повседневного уровня восприятия. Тем не менее, лишь ее иллюзорная зыбкость и позволяет нам по-настоящему соприкоснуться с собственной субъективностью, в то время как чаще всего она сокрыта и остается как бы не реальной, не проявленной: до тех пор, пока не найден и не оречевлен необходимый смысл, поскольку настоящая реальность это что-то, где есть смысл.

В обыденной жизни обнаружить смысл между слов, в обыденном диалоге, нельзя, а стало быть, понять друг друга по-настоящему – почти невозможно. Люди общаются между собой на уровне столь поверхностном, что даже не замечают иллюзорности того, что так громко называется «близость», «любовь», «доверие» и т.п. Мало кто из так называемых близких людей по-настоящему знают друг друга. Писатель К.С. Льюис говорил об этом так: «Я полагаю, что я неправильно оцениваю окружающих на основании того факта, что они совершают ту же ошибку по отношению ко мне. И все мы думаем, что раскусили друг друга» (Боль утраты, 1961).

Чтобы проиллюстрировать психоаналитическое понимание, можно представить разглядывание картины в музее, внимательное слушание музыкальной композиции, чтение книги, когда от простого восприятия мы выходим сначала на метауровень, размышляя, например, об авторе заинтересовавшего нас произведения, а затем словно оказываемся в одном пространстве с художником/писателем/музыкантом, словно вступаем с ним в непосредственным эмоциональный контакт и можем понять не только его замысел, но и его самого, и так уловить смысл, бессознательно вложенный им в его творческую фантазию.

Проблема в том, что симптомообразование есть процесс психического страдания, в котором не хватает другого, того, кто может слышать и понимать. Иначе говоря, страдание должно быть услышанным. В психоаналитической психотерапии понимание симптома рождается в размышлении психотерапевта/аналитика о защитах и их смыслах, о следах памяти, обо всей истории пациента. Психоанализ дает возможность прочитать психические процессы, не выражаемые напрямую, но как тонкую и постоянно меняющуюся эмоциональную реальность субъекта. Когда факты бессознательного начинают существовать в пространстве пристального внимания аналитика, вместо симптома между ними образуются смыслы. А когда слова превращаются в смыслы, симптом больше не нужен. И в этом процессе субъект рано или поздно обнаружит источником фактов бессознательного себя самого. Речь тогда течет свободно, и ее течение несет говорящего в направлении припоминания (анамнесис, ἀνάμνησις – греч.), по выражению Платона, узнавания субъектом истины о самом себе. И тогда, наконец, оречевляя свою историю пациент начинает слышать свой диалект и находить значения внутренних содержаний.

Так вербальная символизация становится тем, что перестраивает психическую структуру посредством переосмысления и деконструкции страдания. Можно сказать, понимание, которое формируется в контакте пациент/аналитик – среда, питающая глубинные уровни бытия субъекта, проявленные в его настоящей, свободной и творческой речи о себе и собственных, сотворенных в индивидуальном опыте смыслах. И с этой точки зрения психоаналитический сеанс является творческим актом, который стремится к истине (субъекта), сочетая слова, фантазии и память в особой форме, подобно созданию поэтического произведения; работая с субъективностью, подобно работе скульптора, высекающему из камня фигуру, будто уже находящуюся в камне; улавливая и связывая паузы и интонации, подобно сознанию композитора, слышащего неясную мелодию истины бессознательной эмоциональной реальности.